Праздничный стол ломится от яств, но главные участники застолья не люди. Скатерть радует глаз, но к середине вечера покрывается жирными пятнами и крошками. Хрустальные фужеры остаются нетронутыми, в ход идут простые гранёные стаканы. Один из них уже опрокинут и расползается лужица, отражающая люстру. Бутылки с узкими горлышками выстраиваются в очередь, словно солдаты на перекличку. Каждое новое опорожнение сопровождается характерным бульканьем, становящимся фоном вечера. Тарелки пустеют, но никто уже не помнит, что лежало на них.
Закуски теряют форму, солёные огурцы раздавлены, ломтики колбасы сворачиваются трубочками, селёдка растеклась по фарфору. Забытый пиджак упал на пол и лежит у ножки стола. Пепельница переполнена и окурки начинают гнездиться прямо в тарелках, сначала в пустых, потом и в тех, где что-то оставалось. Звон рюмок становится нестройным.
Бокалы сталкиваются слишком громко или замирают в воздухе и опускаются без звука, потому что рука, державшая их, потеряла координацию. Кто-то из невидимых гостей встаёт, стул скрипит, отодвигается, а потом раздаётся шаркающий шаг в сторону коридора. Ещё минуту назад было шумно, а теперь слышно, как муха бьётся о стекло закрытой форточки и как шипит не потушенная сигарета, коснувшаяся мокрого пятна.
Освещение горит в полную мощь, но кажется, что свет стал тяжелее и давит на плечи. Зелёный змий разместился во главе стола — никому не видимый, но хорошо ощутимый. Его присутствие читается в мутных стаканах, в пустых бутылках и в медленно плывущем времени застревая между тостом. А за окном уже светает, и первые лучи солнца безжалостно высвечивают каждую забытую на рюмку и вилку — немых свидетелей банкета, который никто не запомнит, но помнящий каждого.
